Потому, что ты так решил, — говорит парень по прозвищу Ворона. 3 часть. — Послушай! Что было, то прошло, — продолжает Ворона

Я молчу.

— Послушай! Что было, то прошло, — продолжает Ворона. — Теперь уже ничего не вернешь. Не надо было тогда ей тебя бросать, и ты не должен был остаться один. Но раз случилось… все равно что вдребезги разбитая тарелка. Как ни старайся, не склеишь. Так ведь?

Я киваю. Как ни старайся, не склеишь . Что правда, то правда.

А Ворона продолжает:

— Слышь? Твоя мать жила с ужасом и обидой в сердце. Прямо как ты сейчас. Поэтому она так с тобой и поступила. Не могла по-другому.

— Хотя любила меня?

— Именно, — говорит Ворона. — Любила, а оставаться с тобой не могла. Ты должен понять, что было у нее на душе, и смириться. Понять, какой непередаваемый ужас и обиду она переживала. Понять, как себя самого. Нельзя, чтобы и с тобой это случилось. Не надо повторения. Иными словами, ее нужно простить. Конечно, это нелегко. Но ты должен. В этом твое единственное спасение. Другого нет.

Я задумываюсь над тем, что сказал Ворона. И чем больше напрягаю извилины, тем сильнее хаос. В голове полная каша, тело жжет, будто с него клочьями сдирают кожу.

— Послушай, а Саэки-сан в самом деле моя мать?

— Разве она тебе не говорила? — отвечает Ворона. — Это остается на уровне гипотезы. Вот так. Пока на уровне гипотезы. Это все, что я могу сказать.

— Гипотеза, против которой пока нет весомых контраргументов.

— Точно, — соглашается Ворона.

— Значит, я должен во что бы то ни стало разобраться с этой гипотезой.

— Правильно, — без колебаний заявляет Ворона. — Если против гипотезы не находится серьезных контрдоводов, она стоит того, чтобы вникнуть в нее поглубже. Впрочем, сейчас тебе ничего другого и не остается. Вариантов нет. Все равно придется копать до конца, даже если от себя самого откажешься.

— Откажусь от себя самого? — Эти слова прозвучали как-то странно, неожиданно. Я не уловил их толком.

В ответ — молчание. Я с тревогой оборачиваюсь и вижу, что Ворона еще здесь, идет за мной след в след.

— А чего тогда Саэки-сан боялась? На кого обижалась? Откуда все это появилось? — спрашиваю я, не останавливаясь.

— А ты сам-то как думаешь? — отвечает Ворона вопросом на вопрос. — Пошевели мозгами. Подумай хорошенько. На что тебе голова?

Я думаю. Надо в этом деле разобраться, пока не поздно. Но прочесть мелкие письмена, которые проступают в сознании на самой линии прибоя, пока не удается. Волна набегает и тут же отступает — интервал слишком короткий.

— Я люблю Саэки-сан, — говорю я. Эти слова срываются с языка совершенно естественно, как бы сами собой.



— Знаю, — небрежно бросает Ворона.

— У меня раньше никогда такого не было. И сейчас это для меня важнее всего.

— Понятное дело, — говорит Ворона. — Само собой. Конечно, это важно. Иначе ты разве бы забрался в такую глушь.

— Но все никак не пойму. Голова вдет кругом. Ты говоришь, мать меня любила. Очень. Хочется верить. Но даже если так оно и есть, я все равно не понимаю. Почему, когда человека сильно любишь, надо его так мучить. Я хочу сказать: какой тогда смысл его любить? Почему так получается?

Я жду ответа. Жду и молчу. Но ответа все нет и нет. Оборачиваюсь — Ворона уже исчез. Только прошуршали крылья над головой.

А голова идет кругом.

Пройдя еще немного, я увидел двух солдат.

На них была полевая форма старой императорской армии. Летняя, с короткими рукавами. На ногах обмотки, вещмешки за спиной. Вместо касок — солдатские панамы, лица для маскировки вымазаны черной краской. Оба молодые. Один — долговязый, в круглых очках с металлической оправой, худой. Его товарищ — низенький, широкий в плечах, коренастый. Солдаты сидели рядом на большом плоском камне; вид у них был совсем не воинственный. В ногах стояли пехотные винтовки-тридцатьвосьмерки» [66]. Высокий со скучающим видом грыз травинку. То, что они здесь сидят, казалось совершенно естественным. Спокойно, без малейшего замешательства, они следили за моим приближением.

Полянка, где устроились солдаты, оказалась довольно просторной и ровной и чем-то напомнила мне лестничную клетку.

— Эй? — бодро окликнул меня долговязый.

— Здорово! — чуть насупившись, проговорил коренастый.

— Здравствуйте, — ответил я. Наверное, при виде такой картины человеку полагалось бы удивиться. Но я не удивился. Ничего необычного, вполне возможная вещь.



— А мы тебя ждали, — сказал долговязый.

— Меня? — удивился я.

— Конечно. Кроме тебя, сейчас здесь вроде никто не бродит.

— Долго ждали, — подтвердил коренастый.

— Ладно тебе. Время — не такой важный вопрос, — оборвал его долговязый. — Хотя мы и вправду заждались. Не думали, что так долго будет.

— Так вы те самые люди, что пропали в этих горах? На учениях? Только это было очень давно…

— Ага, они самые, — кивнул коренастый.

— Так вас же, по-моему, все искали.

— Знаем, — сказал он. — Знаем, что искали. Все знали, что мы здесь, в лесу, пропали. Но сколько ни искали, так и не нашли.

— Сказать по правде, мы не заблудились… — тихо проговорил долговязый. — Сбежали, в общем.

— Вернее, не сбежали, а случайно набрели на это местечко и остались, — разъяснил ситуацию коренастый. — Это совсем не то, что заблудились.

— Не каждый это место найдет, — продолжал долговязый. — Вот мы смогли, и ты смог. Нам с этим местом просто повезло.

— Да, мы тут застряли, зато нас на войну не отправили, — вторил ему коренастый. — Не пришлось других убивать и самим погибать. Мы ни в какие страны ехать не собирались. Я вот из крестьян, он — только университет окончил. Никого убивать не хотели, а сами пропадать — и подавно. Ясное дело.

— Вот ты, например. Может, тебе хочется людей убивать? Или чтобы тебя самого убили? — поинтересовался долговязый.

Я покачал головой. Нет, никого убивать я не хотел. И чтобы меня убили — тоже.

— И все так, — подытожил высокий солдат. — Ну, или почти все. Но если бы мы сказали, что не хотим на войну, что бы нам ответили? «Ах, не хотите? Понятно. Ну и не надо. Сидите дома»? Нет, от нашего родного государства такого ответа не дождешься. Сбежать и то нельзя. Куда из Японии убежишь? Все равно найдут. Страна маленькая, острова одни… Потому-то мы тут и остались. Единственное место, где можно спрятаться. — Он тряхнул головой и продолжал: — Мы здесь уже порядочно. Правильно ты сказал: это было очень давно. Вот с тех самых пор. Но я уже говорил: время здесь — не такой важный вопрос. «Сейчас» или «очень давно» — почти одно и то же,

— Никакой разницы, — подтвердил коренастый и сделал рукой резкое движение, будто отмахнулся от чего-то.

— И вы знали, что я сюда приду?

— Конечно, — ответил коренастый.

— Мы здесь вроде как на посту, поэтому в курсе, кто должен прийти. Мы уже как бы частичка леса, — сказал его товарищ.

— То есть здесь — вход, — заявил коренастый. — И мы его охраняем.

— Сейчас вход открыт, — стал объяснять долговязый. — Но скоро он опять закроется. Так что если решишь войти — давай сейчас. Он не может все время быть открытым.

— Захочешь войти — мы тебя проводим. Дорога запутанная, без сопровождающих тебе не дойти, — предупредил коренастый.

— А не пойдешь — вернешься по той же тропе, которой пришел, — продолжил долговязый. — Это не трудно. Не волнуйся. До дома обязательно дойдешь. И будешь жить как раньше. Так что выбирай. Никто тебя не неволит, входить или не входить. Но если войдешь, вернуться назад будет трудно.

— Ведите меня, — ни секунды не колеблясь, сказал я.

— Точно? — спросил коренастый.

— Там человек, которого я должен видеть. Мне так кажется.

Не говоря ни слова, солдаты не спеша встали с камня, взяли свои винтовки. Переглянулись и пошли вперед.

— Ты, наверное, думаешь: «Зачем эти чудаки все еще таскают на себе эти тяжеленные железяки?» — обернулся ко мне долговязый. — Все равно от них никакого толку. Да и не заряжены они.

— В общем, это знак, — не глядя на меня, пояснил коренастый. — Знак того, с чем мы расстались, что оставили позади.

— Символы — важная вещь, — высказался долговязый. — Винтовки, военная форма. Мы здесь вроде часовых. Такая у нас задача. Тоже ведь символ.

— A у тебя есть что-нибудь такое? Знак или что-то в этом роде? — поинтересовался коренастый.

Я покачал головой:

— Нет. Ничего такого. Только память.

— Память? — хмыкнул коренастый.

— Ничего. Нормально, — сказал долговязый. — Замечательный символ, должно быть. Хоть я не очень понимаю, как долго живет память и насколько она по своей сути надежна.

— Хорошо бы что-нибудь такое, что потрогать можно, — изрек коренастый. — Так понятнее.

— Винтовка, например, — предложил долговязый. — Кстати, как тебя зовут?

— Кафка Тамура.

— Кафка Тамура, — в один голос повторили солдаты.

— Странное имя, — отметил долговязый.

— Это точно, — поддержал его коренастый.

Разговор иссяк, и дальше мы пошли молча.

Глава 44

Они сожгли три папки Саэки-сан у реки, рядом с шоссе. Хосино купил в круглосуточном магазине бензин для зажигалок, облил папки и поджег. Ничего не говоря, они стояли и смотрели, как язычки пламени поглощают один листок за другим. Было тихо, и дымок прямой струйкой тянулся к небу, беззвучно растворяясь в нависших над землей серых облаках.

— А почитать нельзя? Совсем? — поинтересовался Хосино.

— Нельзя, — ответил Наката. — Наката обещал Саэки-сан все сжечь и ни одной строчки не читать. Так и должно быть, раз обещал.

— Ага, правильно. Обещания надо выполнять, — заявил вспотевший Хосино. Хотя, знаешь, есть такие машинки, которые бумагу на мелкие кусочки режут. И легко, и быстро. Зашли бы в магазин. Там как раз была такая штука. Большая. В один момент все бы изрубила. И стоит это ерунду. Я не против, конечно, но в такую погоду костры разводить жарковато. Была бы зима — другое дело.

— Извините, только Наката обещал Саэки-сан все сжечь. Так что надо жечь.

— Ну и ладно. Торопиться особо некуда. Жарко, но ничего, можно потерпеть. Это я так просто, в порядке предложения.

Парочку, которая в совершенно неподходящее время года взялась разводить у самой воды костер, заметил оказавшийся поблизости кот. Он остановился и стал с интересом разглядывать людей. Кот был худой и рыжий, в полоску. Кончик хвоста слегка загнут. «Какой добродушный котик», — подумал Наката. Ему очень захотелось с ним пообщаться, но, вспомнив, что рядом Хосино, старик передумал. Был бы он один, другое дело. И потом: Наката совсем не был уверен, что может говорить на кошачьем языке, как раньше. Он не хотел, чтобы кот его испугался. А зверь тем временем, насмотревшись на огонь, выгнул спину и отправился куда-то по своим делам.

От трех папок Саэки-сан осталась только кучка пепла. Подводя итог затянувшемуся аутодафе, Хосино разворошил ее ногой. Дунет ветер — и следа не останется. Уже вечерело, вороны кружили в небе, собираясь на ночлег.

— Ну, теперь, отец, точно никто ничего не прочитает. Не знаю, что там было написано, зато теперь ни клочка не осталось. Теперь материальной формы стало чуть-чуть поменьше, а ничто на этом «чуть-чуть» выросло.

— Хосино-сан?

— Чего?

— Наката одну вещь хотел спросить.

— Валяй.

— А ничто — оно растет?

Этот вопрос поверг Хосино в раздумье, выйдя из которого, он сказал:

— Трудный вопрос. Растет? Перейти в ничто — это стать нулем. А к нулю сколько нулей не прибавляй, все равно будет нуль.

— Наката не понимает.

— Я сам не очень в этом разбираюсь. Начнешь думать — голову сломаешь.

— Тогда давайте больше не будем думать.

— Да, так лучше, — согласился Хосино. — Во всяком случае, бумаги мы сожгли. Всё до последнего словечка пропало. Превратилось в ничто. Вот что я сказать-то хотел.

— У Накаты тоже как камень с души свалился.

— Значит, теперь нам здесь больше делать нечего?

— В общем, да. Осталось только закрыть вход. Чтобы стало, как раньше, — сказал Наката.

— Это дело важное.

— Даже очень. То, что было открыто, должно быть закрыто.

— Тогда давай. Чего тянуть-то?

— Хосино-сан?

— Ну?

— Так не получится.

— Почему?

— Время еще не пришло. Чтобы его закрыть, нужно дождаться, когда придет время. А перед этим Накате надо выспаться. Наката очень спать хочет.

Хосино посмотрел на старика:

— Что? Опять несколько дней дрыхнуть будешь?

— Наката точно не знает, но может, и так.

— Послушай, может, лучше все-таки потерпеть немножко, дело кончить, а потом уже в спячку залегать? А то ты завалишься, и все сразу остановится.

— Хосино-сан?

— Ну чего?

— Как было б хорошо, если бы это было возможно. Наката бы тоже хотел сначала дело закончить, если бы мог. Но, к сожалению, сначала нужно спать. У Накаты глаза закрываются.

— У тебя что, батарейка кончается?

— Может быть. Наката не думал, что столько времени понадобится. У Накаты силы кончаются. Поедем обратно, чтобы можно было выспаться.

— Ладно. Ловим такси и едем на квартиру. Отсыпайся там, сколько хочешь.

Едва они сели в такси, Наката принялся клевать носом.

— Потерпи, отец. Еще немного осталось. Сейчас приедем, ложись и спи.

— Хосино-сан?

— Ну?

— Столько вам беспокойства из-за Накаты, — вяло пробубнил старик.

— Есть немного, — согласился парень. — Хотя я же сам за тобой увязался, если подумать. Другими словами, сам себе нашел приключений. Никто меня не просил. Знаешь, бывает, люди снег расчищают. Просто так, для интереса. Так что, отец, не обращай внимания. Расслабься.

— Без вас, Хосино-сан, Наката бы намучился. И половины бы не сделал.

— Ну, раз так, значит, Хосино тоже кое на что способен.

— Наката вам очень благодарен.

— Но ведь и я, Наката-сан…

— Что?

— Мне тоже есть за что тебя благодарить.

— Да?

— Мы с тобой уже десять с лишним дней кругами ходим, — сказал парень. — Вон уж сколько я не работаю. Сначала позвонил, чтобы мне несколько дней отгулять дали, а дальше чистые прогулы пошли. Скорее всего, в эту фирму я не вернусь. Хотя, если повиниться как следует, может, обратно и возьмут. А вообще-то наплевать. Не хочу хвастаться, но водитель я классный, работящий, так что без работы не останусь. За это я не волнуюсь, и ты не волнуйся. То есть я хочу сказать, что не жалею ни о чем. Чего только не произошло за эти десять дней. Пиявки с неба падали; Полковник этот, Сандерс, откуда-то появился; с девчонкой перепихнулся, просто супер — философию в университете учит; камень от входа из храма утащили. Сплошные чудеса! Столько всего случилось, на целую жизнь, кажется, хватит. Такое впечатление, что меня «американские горки» посадили испытывать и крутили, крутили…

Хосино умолк, раздумывая, что сказать дальше.

— Но знаешь, отец?

— Что?

— Что ни говори, а самое удивительное во всем этом — ты, отец. Да-да, Наката-сан. Почему? Я с тобой другим человеком стал. Да. Мне кажется, за это время во мне столько изменилось! Как бы это сказать… Взгляд изменился. Я стал по-другому на все смотреть. На то, что раньше мне было по барабану. В музыке ничего не понимал, а теперь она, ну… прямо насквозь пробирает. Здорово поболтать с кем-нибудь, кто понимает, кто так же, как я, чувствует. Раньше и близко такого не было. А все почему? Потому что с тобой связался, твоими глазами стал смотреть. Не на все подряд, конечно. Но на многое. И, знаешь, — как-то так, по-простому. Мне понравилось, как ты на мир глядишь. Поэтому, наверное, я за тобой и увязался. Бросить не мог. Из того, что у меня в жизни было, это самое важное, самое интересное. Выходит, это я тебя благодарить должен, а не ты меня. Хотя мне тоже приятно, конечно, но и ты для меня такое сделал… Эй? Слышишь?

Однако Наката не слышал. Закрыв глаза, он ровно посапывал во сне.

Хосино на руках занес Накату в квартиру и положил на кровать. Раздевать не стал, снял только обувь. Накрыл легким одеялом. Наката повозился немного, пока не устроился в своей любимой позе — лицом в потолок — и не затих.

«Ну вот! Теперь дня на два-три отрубится», — подумал Хосино.

Однако вышло совсем не так, как он предполагал. На следующий день, в среду, незадолго до полудня, Наката взял и умер. Тихо отошел во сне. Лицо совершенно спокойное, как обычно. На первый взгляд казалось — спит человек. Только не дышит. Хосино тряс Накату за плечо, звал — все напрасно. Можно не сомневаться: мертв. Пульс не прощупывался. Дня верности парень поднес ко рту зеркальце; оно не запотело. Дыхания не было совсем. Стало ясно, что в этом мире Наката больше не проснется.

Оказавшись наедине с мертвецом, Хосино заметил, что в комнате начали постепенно умирать звуки. Они теряли реальное наполнение, растворялись в тишине, лишаясь заключенного в них смысла. Тишина становилась все глубже, напоминая ил, поднимающийся с морского дна. Он сначала покрывает ноги, потом тело — по пояс, затем по грудь. Но Хосино не покидал Накату: он сидел в комнате, прикидывая на глаз толщину слоя тишины, которая ее заполняла. Всматривался в профиль старика и думал: вот она, смерть. Осознание случившегося пришло не сразу. Воздух как-то по-особенному потяжелел, и Хосино уже не мог сказать с уверенностью, реальны его ощущения или все ему только кажется. Зато взамен многое вдруг, как бы само собой, стало понятно.

Парню казалось, что, умерев, Наката вернулся наконец в свое обычное состояние. Иного способа для этого не существовало — только смерть.

— Да, отец, — произнес вслух Хосино, обращаясь к покойнику. — Нехорошо так говорить, конечно, но ты неплохую смерть себе придумал.

Действительно, старик умер во сне, тихо. Наверное, и подумать ни о чем не успел. Судя по выражению, застывшему у него на лице — спокойному, безмятежному, — в последние минуты он не испытывал ни страданий, ни сожаления, ни колебаний. «Уж если помирать, то вот так», — мелькнуло в голове Хосино. Он не знал, что за жизнь была у Накаты, какой она имела смысл. Но если на то пошло, у кого в жизни все четко и ясно? «А вот что для человека важно, что в самом деле значение имеет, — это как он умирать будет», — рассуждал про себя парень. Может, это даже поважнее, чем то, как человек жизнь прожил. Хотя все-таки смерть должна зависеть от того, как живешь. Парень смотрел на мертвого Накату, и мысли сами собой теснились у него в голове.

Так-то оно так, но оставалась одна важная проблема: кто теперь будет вход закрывать? Наката почти все дела успел сделать. Все, кроме одного. Вот он, камень. У дивана, в ногах лежит. «Подойдет время, — думал Хосино, — и придется его ворочать, вход заваливать». Правда, Наката говорил, что с камнем надо быть поосторожнее. Очень опасная штука. Нужно знать, как правильно его переворачивать. А то таких дров можно наломать… Тут одной силы мало.

— Ну что, отец? Обратно тебя, конечно, не вернешь, но с этим делом ты меня подставил, — сказал Хосино, глядя на мертвеца. Но ответа, разумеется, не получил.

И еще проблема: что делать с телом? Можно, конечно, как обычно в таких случаях поступают, позвонить в полицию или в больницу. Приедут и заберут. Так делают девяносто девять процентов людей. И Хосино бы так поступил, если бы мог. Только Наката замешан в убийстве, его разыскивает полиция. Узнай они, что Хосино десять дней чем-то занимался вместе с таким человеком — каково ему будет? Могут забрать, станут допрашивать часами. Не приведи господи. Ну как все объяснишь? Тем более полицейским. Еще тот народ… Нет, в это дело лучше не влезать.

«Да еще эта квартира, — подумал Хосино. — Про нее что сказать?»

Мол, один старичок разрешил попользоваться. На Полковника Сандерса похож. Он ее специально для нас приготовил, и мы можем делать здесь что хотим и сколько нам угодно. Так и сказал… Разве полиция в такое поверит? Сомнительно. «А кто такой полковник Сандерс? Он американский военнослужащий?» — «Нет, что вы! Это старичок с вывески „Кентуккских жареных кур“. Вы, должно быть, знаете, господин следователь?» — «Да-да. Это который в очках, с белой бородкой». — «Он здесь у вас, в Такамацу, зазывала. По переулкам шляется. Так мы с ним и познакомились. Он мне девочку подыскал». Попробуй, скажи им такое. Сразу: «Идиот! Ты что мне плетешь?» — да еще и врежут как следует. Это же настоящие якудза на государственном содержании.

Парень глубоко вздохнул.

«Надо отсюда ноги делать. Поскорее и подальше. С вокзала позвонить в полицию и, не называясь, сказать, что по такому-то адресу человек умер. Потом сразу в поезд и в Нагою. Может, и удастся вывернуться. Наката все-таки своей смертью умер, так что полиция особенно копать не должна. Приедут родственники, заберут тело, похоронят по-тихому. А я двину к шефу, бухнусь в ножки: „Извините, виноват. Теперь так буду работать — плохого слова никогда обо мне не скажете“. Глядишь и возьмет обратно».

Хосино собрал вещи, положил в сумку смену белья. Надвинул кепку «Тюнити Дрэгонз», выпустил сзади собранные в хвост волосы, нацепил зеленые солнечные очки. В горле пересохло, он достал из холодильника банку диетической пепси и, прислонившись к дверце, стал пить. В этот момент его взгляд скользнул по дивану и наткнулся на круглый камень. «Камень от входа» так и лежал, как он его перевернул. Хосино зашел в спальню и еще раз посмотрел на прикорнувшего старика. Мертвые разве такие? Казалось, он тихо дышит. Того и гляди встанет и скажет: «Хосино-сан, у Накаты со смертью ошибка вышла». Но нет. Наката умер. Чудес не бывает. Водораздел между жизнью и смертью он уже преодолел.

Не выпуская из рук банку с пепси, Хосино покачал головой. «Нет, так не пойдет, — думал он. — Нельзя здесь камень оставлять. Не будет Накате покоя на том свете, если все так бросить. Он из тех, кто не успокаивается, пока дело до конца не доведет. Не успел — батарейка кончилась. Важную работу не доделал, но не по своей же вине».

Смяв алюминиевую банку, Хосино бросил ее в мусорное ведро. Но жажда не оставляла. Вернувшись на кухню, парень взял из холодильника еще одну банку пепси, потянул за кольцо.

Как-то раз Наката сказал ему, что хотел бы хоть на время стать грамотным, чтобы что-нибудь прочесть. Тогда бы он пошел в библиотеку, выбрал какую-нибудь книжку. Его желание не исполнилось — умер. Может быть, в другом мире, где Наката стал нормальным человеком, он грамоте научится, но в этом у него так и не получилось. А напоследок вообще наоборот вышло: то, что можно читать, он сжег. Превратил в ничто все, до последнего словечка. Ирония судьбы… А раз так, значит, надо исполнить еще одно его последнее движение. Закрыть вход. Это очень важно. «Ведь ни в кинотеатр, ни в океанариум я его так и не сводил», — подумал Хосино.

Покончив со второй банкой пепси, парень подошел к дивану, наклонился и попробовал приподнять камень. Не тяжелый. Легким, конечно, не назовешь, но, слегка напрягшись, Хосино без труда оторвал его от пола. Когда они с Полковником Сандерсом несли камень из храма, он был по весу примерно такой же. Как гнет, которым придавливают овощи, когда готовят соленья. «Сейчас это обыкновенный камень, — размышлял парень. — Зато когда лежит у входа, его черта с два поднимешь. А когда легкий — самый обычный камень, каких много. Но если происходит что-то особенное, он наливается небывалой тяжестью, становится „камнем от входа“. Ну, если, к примеру, на город гроза налетит…»

Хосино подошел к окну, отодвинул занавеску и, выйдя на лоджию, посмотрел на небо. Как и накануне, его затягивала пепельная облачная пелена, но дождя или грозы пока не намечалось. Напрягая слух, Хосино, принюхиваясь, втягивал воздух, однако ничего необычного не уловил. Статус-кво сохранялось. Похоже, это была главная тема дня.

— Вот такие дела, отец! — обернулся он к мертвому Накате. — Выходит, нам с тобой придется сидеть в этой комнате и покорно ждать, когда это особенное случится. Но что это может быть? Понятия не имею. Когда это произойдет, тоже не известно. Если дело будет плохо — сейчас все-таки июнь, — твое тело начнет постепенно разлагаться. Запашок пойдет. Может, тебе это слышать неприятно, но ничего не поделаешь. Против природы не попрешь. Так что чем дальше в лес — то есть, чем дольше я буду молчать и не говорить ничего полиции, — тем хреновей мои дела. Ну, ничего. Постараюсь сделать все, что смогу, а уж ты пойми мое положение.

Ответа, естественно, не последовало.

Хосино бесцельно мерил шагами комнату. Может, Полковник Сандерс позвонит? Уж он-то наверняка знает, что делать с камнем. Поддержал бы, что-нибудь дельное посоветовал. Однако сколько Хосино ни глядел на телефонный аппарат, звонка так и не дождался. Телефон хранил молчание, погруженный сам в себя, и больше ничто его не занимало. В дверь ни разу не постучали, почтальон не приходил. Вообще не происходило ничего особенного . Погода неприятных сюрпризов не преподносила, и предчувствий никаких не было. Время бесстрастно отмеряло свой бег. Миновал полдень, день тихо уступил дорогу вечеру. Стрелки электронных часов на стене скользили по глади времени, как жук-плавунец по воде, а мертвый Наката так и лежал на кровати. Аппетита у Хосино почему-то не было совсем. Ближе к вечеру он выпил еще банку колы и будто по обязанности сжевал несколько крекеров.

В шесть Хосино уселся на диван, нажал кнопку на пульте телевизора. Посмотрел программу новостей «Эн-эйч-кей». Так, ничего интересного. Самый обыкновенный, ничем не примечательный день. Новости кончились, он выключил телевизор. Что за голос у этого диктора… Вот зануда… За окном совсем стемнело. С приходом ночи в комнате стало еще тише.

— Эй, отец! Очнись ты хоть на минутку! Хосино-кун влип маленько. Ну, подай голос.

Наката, конечно, не отвечал. Он по-прежнему пребывал по ту сторону водораздела — безмолвный, неживой. Стояла такая тишина, что стоило, казалось, напрячь слух — и услышишь, как вращается земля.

Хосино прошел в гостиную, поставил на проигрыватель компакт-диск с «Эрцгерцогом». При первых же звуках из глаз сами собой потекли слезы. Поток слез. «Ого! Интересно, когда это я плакал в последний раз?» — подумал парень, но так и не вспомнил.

Глава 45

Дальше от входа дорога и впрямь пошла страшно запутанная. Собственно говоря, как таковой дороги уже не было. Лес становился все глуше и внушительнее. Земля под ногами круто пошла в гору, неразличимая в диких зарослях травы и кустарника. Неба почти не было видно, вокруг сгущался сумрак, будто дело шло к вечеру. Толстые нити паутины, крепко настоянный аромат растений. Висевшая в воздухе тишина все больше пропитывалась тяжестью, лес решительно сопротивлялся вторжению людей. Тем не менее солдаты с винтовками за спиной шли впереди, без труда отыскивая проходы в чащобе. Двигались они удивительно быстро. Ныряли под низко свисавшие ветки, карабкались на скалы, перепрыгивали через ямы, ловко пробирались сквозь ощетинившийся шипами кустарник.

Я изо всех сил старался не потерять их из виду, а солдаты и не думали проверять, иду я за ними или нет. Точно испытывали, насколько меня хватит. Или даже сердились на меня немножко — непонятно только, за что. Ничего не говорили: ко мне не обращались, между собой тоже словом не обмолвились. Шли и шли вперед, ни на что не обращая внимания и молча сменяли друг друга во главе нашего маленького отряда. Вороненые стволы закинутых за их спины винтовок мерно покачивались перед моими глазами. Совсем как два метронома. Я шагал, глядя на них, и мне казалось, что я постепенно засыпаю. Сознание уплывало куда-то, будто скользило по льду. Но я не поддавался — думал только о том, как бы не отстать, и, обливаясь потом, молча шел вперед.

— Мы не очень быстро? — наконец обернулся ко мне коренастый. Голос его звучал совершенно спокойно, дыхание было ровным.

— Нет. Нормально. В самый раз.

— Ты молодой. Тебе должно быть в самый раз, — не поворачивая головы, заявил долговязый.

— Мы здесь ходить привыкли. Ноги так сами и бегут, — словно извиняясь, проговорил коренастый. — Так что если не поспеваешь — скажи. Не стесняйся. Притормозим немного. Хотя особо тормозить ни к чему. Понял?

— Ладно, скажу, — ответил я, тщетно пытаясь восстановить дыхание и не показывать усталость. — Далеко еще?

— Не очень, — сказал долговязый.

— Еще чуть-чуть, — подтвердил его товарищ.

Впрочем, я не слишком доверял их словам. Ведь солдаты сами говорили, что время здесь большого значения не имеет. Через несколько минут мы молча двинулись дальше, но теперь уже не в таком диком темпе. Похоже, испытание закончилось.

— А здесь ядовитые змеи водятся? — спросил я. Этот вопрос меня всерьез беспокоил.

— Ядовитые змеи? — пробурчал, не оборачиваясь, долговязый очкарик. У него была манера разговаривать, глядя прямо перед собой. Как бы ждал, что вот-вот у него перед носом кто-нибудь выскочит. — Мы об этом как-то не думали.

— Может, и водятся, — повернулся ко мне коренастый. — Мне лично не попадались, не помню, хотя все может быть. Но даже если и водятся, нам-то все равно.

— Мы хотим сказать, — как-то беззаботно добавил долговязый, — что наш лес тебе не навредит.

— Так что на змей и других тварей внимания не обращай. Ну, успокоился? — спросил коренастый.

— Ага, — отозвался я.

— Здесь тебе никто вреда не причинит — ни ядовитые змеи, ни ядовитые пауки, ни ядовитые насекомые, ни ядовитые грибы, ни другая чудь, — по-прежнему глядя вперед, успокоил долговязый.

— Чудь? — переспросил я. Что бы это могло значить? Я никак не мог представить. Воображения не хватало. Устал, наверное.

Главная Страница